![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Еврейские напевы
В первом классе учительница посвятила целый урок детальному заполнению какого-то вопросника министерства просвещения. Каждого спрашивали, кто он по национальности, кем работают его родители, сколько в семье детей, сколько комнат и прочее в этом роде. Когда пришла моя очередь, я изрядно смутилась. Мне было неловко признаваться, что я еврейка. Причем неловкость была вызвана исключительно скромностью. Мне казалось, сказать, что я принадлежу к своему народу, это, как бы, бесстыдно признать, что я лучше других. С возрастом я узнала, что отнюдь не все человечество считает, что евреи самые милые и симпатичные люди на земле. И не каждый жалеет о том, что ему не повезло родиться евреем. Да и сама я, познакомившись поближе с некоторыми своими родственниками, усомнилась в превосходстве нашего народа над другими. Мы с братом с удовольствием хихикали, когда приходили списки лауреатов Ленинской и Государственной премии и наши бабушки и дед углублялись в непонятные названия премированных научных работ и высчитывали, сколько из лауреатов евреи. Иногда фамилии были обманчивы, и они жарко спорили, может ли какой-нибудь Михельсон оказаться немцем, или все-таки и он из наших. Есть анекдот такой старый, что уже могли появиться люди, которые его не слышали: еврей сидит в оперном зале, слушает Евгения Онегина. Программку не купил - пожадничал. Спрашивает у соседа:
- Татьяна - еврейка?
- Нет!
- Может, Онегин еврей?
- Нет!
- Ленский? Ну хоть кто-то там еврей?
- Няня. Няня еврейка
- Браво, няня!!!
Нам в детстве это было смешно и немножко противно. А теперь, будучи в возрасте тех бабушек, я обнаруживаю, что чуть ли не в каждом моем рассказе упоминаются еврейские обычаи, которым сама не следую, религия, которую не исповедую, история, которую я плоховато знаю или хотя бы еврейский язык, на котором я говорю, как кухарка, а читаю, как третьеклассник. Один московский приятель даже удивлялся, отчего эта тематика переползает из текста в текст. Я не сумела вразумительно ответить, и он перестал заходить ко мне в журнал. Вероятно, надоело однообразие. Покаянно сообщаю вам, что и сегодня хочу написать про шиву - традиционную семидневную скорбь по умершему.
По нашему законодательству человек у которого умер отец или мать, муж или жена, сын или дочь, брат или сестра получает оплаченный отпуск на семь дней после похорон. Эту неделю он проводит в доме покойного, сидя на низеньком сидении, не бреясь и почти не умываясь, избавленный от всех прочих забот кроме воспоминаний об умершем.
Разумеется, тут же толкутся внуки, племянники, тетки и двоюродные со своими женами и детьми. Еду на всю ораву приносят соседи и дальние родственники. Посетить скорбящего за эти семь дней должны все его добрые знакомые. Приехать из других городов. Прийти в хамсин или под дождем с ветром, снегом и градом (специфически-израильское изобретение метеорологов), поручив соседке забрать ребенка из детского сада. Отпроситься с работы или прибрести после окончания рабочего дня, с трудом разыскивая в незнакомом районе адрес и стоянку для машины. Очень веские должны быть причины, чтобы не явиться на шиву, которую сидит хороший знакомый. И никакие причины не позволят уклониться от шивы друга или соседа.
Дверь в квартире открыта. Заходят без стука, целуют кого положено, пробираются к тому однокласснику, сотруднику, или партнеру по теннису, к которому пришли. Десять минут разговора, съедено несколько орешков, выпит стакан сока - нужно уступить место следующим. А наша функция закончена. Заключительная фраза - нитраэ бесмахот - увидимся на радостях.
Уфф! Мы вышли на воздух. А они, скорбящие, остались внутри в духоте, шуме и толкучке. Измученные головной болью, усталостью и креслами с подпиленными ножками, с которых встать - целое событие, а усесться опять - только с помощью внуков.
Зато - верьте слову опытного человека, нестерпимое горе не забылось, конечно, но потерлось и потускнело. Приручено этой суетой и мельтешением. Нашло в душе свое место и теперь с ним можно существовать. Слезы, выплаканные на людях, не так горьки, как те, что льются в одиночку. Что говорить - евреи умеют утешать скорбящих. Обильная многовековая практика...
- Татьяна - еврейка?
- Нет!
- Может, Онегин еврей?
- Нет!
- Ленский? Ну хоть кто-то там еврей?
- Няня. Няня еврейка
- Браво, няня!!!
Нам в детстве это было смешно и немножко противно. А теперь, будучи в возрасте тех бабушек, я обнаруживаю, что чуть ли не в каждом моем рассказе упоминаются еврейские обычаи, которым сама не следую, религия, которую не исповедую, история, которую я плоховато знаю или хотя бы еврейский язык, на котором я говорю, как кухарка, а читаю, как третьеклассник. Один московский приятель даже удивлялся, отчего эта тематика переползает из текста в текст. Я не сумела вразумительно ответить, и он перестал заходить ко мне в журнал. Вероятно, надоело однообразие. Покаянно сообщаю вам, что и сегодня хочу написать про шиву - традиционную семидневную скорбь по умершему.
По нашему законодательству человек у которого умер отец или мать, муж или жена, сын или дочь, брат или сестра получает оплаченный отпуск на семь дней после похорон. Эту неделю он проводит в доме покойного, сидя на низеньком сидении, не бреясь и почти не умываясь, избавленный от всех прочих забот кроме воспоминаний об умершем.
Разумеется, тут же толкутся внуки, племянники, тетки и двоюродные со своими женами и детьми. Еду на всю ораву приносят соседи и дальние родственники. Посетить скорбящего за эти семь дней должны все его добрые знакомые. Приехать из других городов. Прийти в хамсин или под дождем с ветром, снегом и градом (специфически-израильское изобретение метеорологов), поручив соседке забрать ребенка из детского сада. Отпроситься с работы или прибрести после окончания рабочего дня, с трудом разыскивая в незнакомом районе адрес и стоянку для машины. Очень веские должны быть причины, чтобы не явиться на шиву, которую сидит хороший знакомый. И никакие причины не позволят уклониться от шивы друга или соседа.Дверь в квартире открыта. Заходят без стука, целуют кого положено, пробираются к тому однокласснику, сотруднику, или партнеру по теннису, к которому пришли. Десять минут разговора, съедено несколько орешков, выпит стакан сока - нужно уступить место следующим. А наша функция закончена. Заключительная фраза - нитраэ бесмахот - увидимся на радостях.
Уфф! Мы вышли на воздух. А они, скорбящие, остались внутри в духоте, шуме и толкучке. Измученные головной болью, усталостью и креслами с подпиленными ножками, с которых встать - целое событие, а усесться опять - только с помощью внуков.
Зато - верьте слову опытного человека, нестерпимое горе не забылось, конечно, но потерлось и потускнело. Приручено этой суетой и мельтешением. Нашло в душе свое место и теперь с ним можно существовать. Слезы, выплаканные на людях, не так горьки, как те, что льются в одиночку. Что говорить - евреи умеют утешать скорбящих. Обильная многовековая практика...