![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Вещица
Мадам Косицкая держала в Керчи салон дамского белья. Салон располагался на улице Дворянской. Витрина была очаровательно задрапирована шелковыми простынями всех оттенков белого цвета, так что воланы белоснежных, молочных, алебастровых, жемчужных и кремовых кружев ниспадали на пол, устланный темно-синим бархатом. Ни одного манекена – только изысканный стул орехового дерева, на спинку которого была небрежно наброшена прелестная ночная рубашечка на девочку лет трех. Ночной чепец на маленькую головку валялся на сидении, одна из ленточек трогательно свисала. Словом – прелесть. Мадам Косицкая начинала простой белошвейкой, но труд, терпение, изысканный вкус и некоторая финансовая поддержка одного щедрого господина позволили ей открыть салон, равного которому не было на всем юге империи.
Мадам Берг была в этом салоне постоянной покупательницей. Ей нравился запах дорогого белья, почтительные приказчики и две умелые мастерицы, которые ловко снимали мерку, если дама предпочитала белье, шитое на заказ. Они с мадам Косицкой стали почти подругами, и мадам Берг сразу же получала подробные сведения о самых элегантных и модных новинках. Разумеется, домашнее хозяйство Бергов было изобильно и мало нуждалось в покупках новых пододеяльников и полотенец, однако дочери Идочке исполнилось пять, и любая мать в такое время начинает подумывать о приданом. Не торопясь, собирает в специально купленный сундук лучшие изделия белошвейного искусства.
В канун еврейской Пасхи мадам Косицкая, не имеющая никаких предрассудков, подарила своей любимой покупательнице пару тонких кружевных батистовых панталон с шнурками-завязочками, продеваемыми в петли, которые придерживают эту нежную деталь туалета на талии, и поверх которых стягивается корсет.
— Это Идочке, - сказала она с чувством. – Воображаю, как она надевает их на свадьбу и вспоминает старую мадам Косицкую.
Госпожа Берг растрогалась подарку, расцеловалась с хозяйкой магазина, унесла панталоны домой, показала дочурке и уложила в сундук к еще немногочисленным посудным полотенцам, кружевным салфеточкам и шелковым пододеяльникам.
Через шестнадцать лет, когда Идочка выходила замуж за красавца инженера Эппельбаума, даже старухи, приглашенные на свадьбу, уже не носили длинных панталон и корсетов. Идочка стояла под хупой в белом полотняном платье модного покроя, немножко странно выглядевшем с длинной фатой, которую раввин велел непременно надеть, дабы не нарушить святости обряда.
Белье она носила самое современное, облегающее и на резинке. Жизнь изменилась до неузнаваемости. Инженер Эппельбаум заведовал всем водоснабжением Керчи, вступил в ВКПб, заседал в Горсовете. Идочка, которую отец, просвещенный купец первой гильдии Абрам Берг, еще в девичестве отправил в Прагу изучать в университете фармакологию, работала провизором. Сыновья Абраша и Изя прекрасно учились. Абраша выступал за сборную Керчи по гимнастике, Изя подавал надежды в музыке. Его учитель считал, что поступать он должен только в Московскую консерваторию.
В июле сорок первого мужа Идочки и обоих сыновей призвали в армию, а в сентябре ее эвакуировали вместе с семьями других членов горсовета. Взять с собой можно было только два чемодана и маленькую сумку. Зимнее пальто и ботинки с ботами она надела на себя, теплая одежда, два летних платья, белье, босоножки, несколько кусков мыла, одеяло, подушечка-думка, две простыни и два полотенца заполнили чемоданы до отказа. Брошку с бриллиантами, серьги, золотые часы и жемчужное ожерелье она спрятала в мешочек на шее. Для документов и денег сшила специальную плоскую сумку на крючках, которую надела, как пояс, под белье. Оглядела дом – все, все оставалось врагам. Книги, люстры, мебель, хрусталь, портреты родителей - ничего этого уже больше не будет никогда.
Перед тем, как выйти с чемоданами на крыльцо, она вдруг вспомнила: побежала на чердак и там, в старом сундуке разыскала кружевные панталоны – память о мамочке, детстве, счастье. Чемодан сначала не хотел закрываться, но она надавила на крышку коленом, а потом и вторым – замочек щелкнул.
Эвакуацию она провела в Куйбышеве. Ее подселили в полуподвал к семье, состоящей из матери, бабушки и троих детей. Работала сначала учеником слесаря на авиационном заводе, потом медсестрой в травмпункте этого завода – настоящие медсестры оказались на фронте, а фармацевт с высшим образованием был мечтой любого начальника медицинского учреждения.
За три года она получила три похоронки на мужа и сыновей, и письмо от керченской гимназической подруги о том, что дом ее разбомблен.
Жизнь потеряла смысл. Никакой надежды не оставалось. По привычке она была аккуратно причесана, гладила юбку и красила губы. Ей было сорок пять. Никто и нигде не ждал ее. Она часто болела - Куйбышевский холод не подходил южному организму, и как только эвакуированным разрешили вернуться, она уехала в Тбилиси. Город, о котором говорили, что там много евреев, на базаре есть продукты и всегда сияет солнце.
Чемоданы были теперь намного легче – жемчуга и часы проданы, босоножки сносились, одна простыня порвалась, мыло кончилось, байка истерлась, мериносовый жакет украли. Но белые кружевные панталоны, многократно сложенные и упакованные в мешочек, некогда сшитый для драгоценностей, лежали на самом дне.
В Тбилиси Ида Абрамовна сняла подвальчик и устроилась в аптеку. На второй неделе работы за содой зашел худощавый военный. Гимнастерка, ремень, бриджи и сапоги… Вьющиеся седеющие волосы. Вроде такой, как все. Но непонятно почему, она вдруг почувствовала себя женщиной и пожалела, что не освежила помаду, что медицинская шапочка не накрахмалена и пальцы огрубели. Военный, однако, заплатив за соду, не ушел. Постояв, он неожиданно представился: Наум Моисеевич Гельман. Она глянула в голубые глаза, покраснела, потупилась и тихо ответила: «Ида Абрамовна Эппельбаум»
Они поженились очень скоро и сняли небольшую приличную комнату в огромном дворе. Муж работал бухгалтером, она в аптеке. Купили кое-что из мебели и посуды. Ида была рукодельницей, и жилище скоро украсилось яркими подушечками и плетеными салфетками. У Наума в Тбилиси жила дочка Женя с семьей, и у Идочки оказался не только муж, но и его дочь, зять, внуки и даже мехетунес*. На дни рождения мужа, и свои она собирала всех. Пекла пироги и песочные печенья. Варенье подавала в двух синих вазочках на высоких стеклянных ножках. Они прожили так с сорок седьмого по шестидесятый год. Наум умер, недолго проболев раком. Она пережила его на двадцать три года. Вышла на пенсию. Ходила в гости к дочке Наума, водила ее детей в музыкальную школу, носила черную папку для нот с лирой. Пекла пироги. Дружила с соседками-армянками.
После ее смерти Женя забрала все фотографии, несколько безделушек, брошку с камушками и мешочек с невиданными кружевными панталонами.
Через семь лет, переезжая к детям в Израиль, Женя положила невесомый мешочек в багаж, и он перекочевал вместе с книгами и инструментами мужа в игрушечный городок в Иудейской пустыне. Они прожили там тридцать один год. Дружили с русскоязычными соседями, ходили на литературные вечера, путешествовали по Европе и привозили оттуда подарки детям, а особенно внукам. Потом они очень постарели. Когда умер Женин муж, она этого не заметила - была уже слишком далека от реальности. Лежала в опрятной постели - пальцы с маникюром поверх одеяла, медленно помаргивала, вспоминала что-то...
Женя умерла, и ее дочь, собрав вещицы, оставшиеся от мамы: перламутровый театральный бинокль, душистый сандаловый веер в застекленной длинной коробочке и неведомую кружевную вещицу в мешочке, перебралась в новую квартиру, купленную в Тель-Авиве, поближе к своей дочери.
Там, разбирая привезенные грузчиками коробки, и подробно рассматривая их содержимое, она разложила на кровати новенькие нежные батистовые панталоны с кружевами до колен и тоненькими шнурками, которые надо было продевать в специальные дырочки и завязывать на спине.
- Боже мой! Откуда это? Как попало ко мне?
И спросить уже не у кого.
*Мехетунес – сватья (идиш).
Мадам Берг была в этом салоне постоянной покупательницей. Ей нравился запах дорогого белья, почтительные приказчики и две умелые мастерицы, которые ловко снимали мерку, если дама предпочитала белье, шитое на заказ. Они с мадам Косицкой стали почти подругами, и мадам Берг сразу же получала подробные сведения о самых элегантных и модных новинках. Разумеется, домашнее хозяйство Бергов было изобильно и мало нуждалось в покупках новых пододеяльников и полотенец, однако дочери Идочке исполнилось пять, и любая мать в такое время начинает подумывать о приданом. Не торопясь, собирает в специально купленный сундук лучшие изделия белошвейного искусства.
В канун еврейской Пасхи мадам Косицкая, не имеющая никаких предрассудков, подарила своей любимой покупательнице пару тонких кружевных батистовых панталон с шнурками-завязочками, продеваемыми в петли, которые придерживают эту нежную деталь туалета на талии, и поверх которых стягивается корсет.
— Это Идочке, - сказала она с чувством. – Воображаю, как она надевает их на свадьбу и вспоминает старую мадам Косицкую.
Госпожа Берг растрогалась подарку, расцеловалась с хозяйкой магазина, унесла панталоны домой, показала дочурке и уложила в сундук к еще немногочисленным посудным полотенцам, кружевным салфеточкам и шелковым пододеяльникам.
Через шестнадцать лет, когда Идочка выходила замуж за красавца инженера Эппельбаума, даже старухи, приглашенные на свадьбу, уже не носили длинных панталон и корсетов. Идочка стояла под хупой в белом полотняном платье модного покроя, немножко странно выглядевшем с длинной фатой, которую раввин велел непременно надеть, дабы не нарушить святости обряда.
Белье она носила самое современное, облегающее и на резинке. Жизнь изменилась до неузнаваемости. Инженер Эппельбаум заведовал всем водоснабжением Керчи, вступил в ВКПб, заседал в Горсовете. Идочка, которую отец, просвещенный купец первой гильдии Абрам Берг, еще в девичестве отправил в Прагу изучать в университете фармакологию, работала провизором. Сыновья Абраша и Изя прекрасно учились. Абраша выступал за сборную Керчи по гимнастике, Изя подавал надежды в музыке. Его учитель считал, что поступать он должен только в Московскую консерваторию.
В июле сорок первого мужа Идочки и обоих сыновей призвали в армию, а в сентябре ее эвакуировали вместе с семьями других членов горсовета. Взять с собой можно было только два чемодана и маленькую сумку. Зимнее пальто и ботинки с ботами она надела на себя, теплая одежда, два летних платья, белье, босоножки, несколько кусков мыла, одеяло, подушечка-думка, две простыни и два полотенца заполнили чемоданы до отказа. Брошку с бриллиантами, серьги, золотые часы и жемчужное ожерелье она спрятала в мешочек на шее. Для документов и денег сшила специальную плоскую сумку на крючках, которую надела, как пояс, под белье. Оглядела дом – все, все оставалось врагам. Книги, люстры, мебель, хрусталь, портреты родителей - ничего этого уже больше не будет никогда.
Перед тем, как выйти с чемоданами на крыльцо, она вдруг вспомнила: побежала на чердак и там, в старом сундуке разыскала кружевные панталоны – память о мамочке, детстве, счастье. Чемодан сначала не хотел закрываться, но она надавила на крышку коленом, а потом и вторым – замочек щелкнул.
Эвакуацию она провела в Куйбышеве. Ее подселили в полуподвал к семье, состоящей из матери, бабушки и троих детей. Работала сначала учеником слесаря на авиационном заводе, потом медсестрой в травмпункте этого завода – настоящие медсестры оказались на фронте, а фармацевт с высшим образованием был мечтой любого начальника медицинского учреждения.
За три года она получила три похоронки на мужа и сыновей, и письмо от керченской гимназической подруги о том, что дом ее разбомблен.
Жизнь потеряла смысл. Никакой надежды не оставалось. По привычке она была аккуратно причесана, гладила юбку и красила губы. Ей было сорок пять. Никто и нигде не ждал ее. Она часто болела - Куйбышевский холод не подходил южному организму, и как только эвакуированным разрешили вернуться, она уехала в Тбилиси. Город, о котором говорили, что там много евреев, на базаре есть продукты и всегда сияет солнце.
Чемоданы были теперь намного легче – жемчуга и часы проданы, босоножки сносились, одна простыня порвалась, мыло кончилось, байка истерлась, мериносовый жакет украли. Но белые кружевные панталоны, многократно сложенные и упакованные в мешочек, некогда сшитый для драгоценностей, лежали на самом дне.
В Тбилиси Ида Абрамовна сняла подвальчик и устроилась в аптеку. На второй неделе работы за содой зашел худощавый военный. Гимнастерка, ремень, бриджи и сапоги… Вьющиеся седеющие волосы. Вроде такой, как все. Но непонятно почему, она вдруг почувствовала себя женщиной и пожалела, что не освежила помаду, что медицинская шапочка не накрахмалена и пальцы огрубели. Военный, однако, заплатив за соду, не ушел. Постояв, он неожиданно представился: Наум Моисеевич Гельман. Она глянула в голубые глаза, покраснела, потупилась и тихо ответила: «Ида Абрамовна Эппельбаум»
Они поженились очень скоро и сняли небольшую приличную комнату в огромном дворе. Муж работал бухгалтером, она в аптеке. Купили кое-что из мебели и посуды. Ида была рукодельницей, и жилище скоро украсилось яркими подушечками и плетеными салфетками. У Наума в Тбилиси жила дочка Женя с семьей, и у Идочки оказался не только муж, но и его дочь, зять, внуки и даже мехетунес*. На дни рождения мужа, и свои она собирала всех. Пекла пироги и песочные печенья. Варенье подавала в двух синих вазочках на высоких стеклянных ножках. Они прожили так с сорок седьмого по шестидесятый год. Наум умер, недолго проболев раком. Она пережила его на двадцать три года. Вышла на пенсию. Ходила в гости к дочке Наума, водила ее детей в музыкальную школу, носила черную папку для нот с лирой. Пекла пироги. Дружила с соседками-армянками.
После ее смерти Женя забрала все фотографии, несколько безделушек, брошку с камушками и мешочек с невиданными кружевными панталонами.
Через семь лет, переезжая к детям в Израиль, Женя положила невесомый мешочек в багаж, и он перекочевал вместе с книгами и инструментами мужа в игрушечный городок в Иудейской пустыне. Они прожили там тридцать один год. Дружили с русскоязычными соседями, ходили на литературные вечера, путешествовали по Европе и привозили оттуда подарки детям, а особенно внукам. Потом они очень постарели. Когда умер Женин муж, она этого не заметила - была уже слишком далека от реальности. Лежала в опрятной постели - пальцы с маникюром поверх одеяла, медленно помаргивала, вспоминала что-то...
Женя умерла, и ее дочь, собрав вещицы, оставшиеся от мамы: перламутровый театральный бинокль, душистый сандаловый веер в застекленной длинной коробочке и неведомую кружевную вещицу в мешочке, перебралась в новую квартиру, купленную в Тель-Авиве, поближе к своей дочери.
Там, разбирая привезенные грузчиками коробки, и подробно рассматривая их содержимое, она разложила на кровати новенькие нежные батистовые панталоны с кружевами до колен и тоненькими шнурками, которые надо было продевать в специальные дырочки и завязывать на спине.
- Боже мой! Откуда это? Как попало ко мне?
И спросить уже не у кого.
*Мехетунес – сватья (идиш).