otikubo | Очевидец

Яков-книжник навестил писаря Амасу в имении его, которое касалось, подножия Храмовой горы на западе и основания Масличной на востоке. Зимой поток Кедрон, протекавший через поместье, наполнял небольшую цистерну в скале, так что воды хватало даже на засушливое лето и семье, и хозяйству, и животным. Амаса уже много лет не служил писарем в царском доме, но был человеком богатым и уважаемым. И годами он превосходил всех жителей Иерусалима. Может и лежали в коморках Города другие старики, беззубые, обезножевшие и утратившие остроту ума – не таков был Амаса. Он сам управлял своим хозяйством, сыновьями и взрослыми внуками, ел мясо и помнил имена мальчишек, с которыми играл в детстве.
Яков трудился над опасной книгой о том, как случилось, что Иерусалим потерял великое государство Израиль и остался с малой частью наследия Давида – одним только Иудейским царством.
Сведения собирал по крупицам. Расспрашивал своего учителя, отца, говорил с сыновьями пророка Ахии. Оба оказались беспутными пьяницами, рассказы одного противоречили повествованиям другого. Многое они забыли и с готовностью придумывали всякие нелепицы вместо того, чтобы честно вспоминать. Подлинные рукописи современников, если и были, находились в царской библиотеке, до них Якову не добраться. Оттого он был счастлив, что Амаса, писец и приближенный покойного царя Роавама не отказался рассказать, что помнил о жизни сына и наследника Соломонова. Дело было щекотливое и Яков опасался, что Амаса не захочет касаться этих тем. Но старик – наоборот – обрадовался. Сказал, что боялся умереть и унести с собой то, что никем не записано, но важно и поучительно для будущих поколений.
Гостя приняли с почетом в саду под фиговым деревом. Якова усадили к столу на удобное сидение со спинкой, а хозяин по-домашнему расположился на легкой лежанке. После продолжительного обмена любезностями Яков решился задать главный и пугающий вопрос.
- Как случилось, почтеннейший, что народ, благоговейно принимавший каждое повеление царя Соломона, вдруг в несколько дней отвернулся от его законного наследника царя Роавама.
Старик захихикал:
- Какое уж там благоговение, - все ворчали. Царь что ни год прибавлял налоги, а под конец ввел еще и строительную повинность – каждый мужчина должен был отработать на строительстве четырнадцать дней в году. Все были недовольны. Да! И все равно денег не хватало, и Соломон задолжал Хираму Тирскому столько, что отдал ему два десятка израильских городов со всеми их укреплениями.
Однако, то был Великий Соломон. И деньги он тратил во славу Бога и Иерусалима. Небось каждый знал, что живет в городе, красивее и богаче которого не было от Адама, и не будет до скончания веков. И еще, прими во внимание, – Ванея длинных разговоров не водил. Голову мог снести, осерчав, любому. Он ведь был соратником и учеником Иоава.
Так что поварчивать, конечно, решались, но бунтовать стал бы только безумец.
Он закашлялся и Яков торопливо помог старику подняться на постели и поднес чашу вина. Амаса выпил неторопливо, покивал своим мыслям и продолжил сипло.
Роавам был человечишко – так себе, ума невеликого. Всю жизнь перед отцом трепетал, а по смерти его решил, что теперь он первый после Бога. И созвал народ в Шхеме. Верней говоря, народ сам собрался там и просил царя выйти к ним. Иным до нового урожая даже чечевицы не хватало, так что продавали дом и землю или скотину, чтобы дожить до жатвы. Просили царя отменить подати.
Яков слушал, затаив дыхание. Не записывал – память у него была прекрасная. Запоминал каждое слово.
Царь заметался, засомневался, - продолжал, кивая своим словам, Амаса, - и вызвал советников. Собралось нас, пять человек, бывших накоротке со старым царем и кое-что в государственных делах смыслящих. Все, как один, сказали: «Сбавь налоги, говори с народом ласково, напоминай, что ты внук Давидов и что благословение Божие на тебе и на народе, что с тобой». Он не спорил, и до ночи мы обсуждали, как бы расходы снизить, чтобы подати скостить на треть. А иные говорили, что и наполовину.
А вышел к народу и понесло его. Какой бес вселился?
- «Что, думаете, я дитя, что со мной можно не считаться? Отцу платили, а мне не станете? Знайте же, что палец мой толще чресел отца моего. Он наказывал вас бичами, а я буду копьями!»
Разгорячившись, старик снова закашлялся. Отпил глоточек из чаши, отдышался.
- И все. Хорошо еще, что не в Иерусалиме было, а в Шхеме.
Иудея, конечно, осталась – куда люди пойдут из дома? А остальные поворотились к царю спиной и ушли в свои земли. А перед тем полгорода разнесли. Лавки пожгли и местных купцов ограбили. Одного мытаря камнями закидали до смерти. А царь, видя их гнев неукротимый, бежал в Иерусалим.
Великие люди царства собирают, а ничтожные – расточают.
- Но скажи, скажи мне, мудрец! По какой причине Роавам сказал такое?
- Этого знать нельзя, - погладил бороду Амаса, - но я думаю… ты это не пиши в книге. Я точно не знаю, а папирус любит истину. Так вот – он тогда женился на кроткой Маахе, дочери несчастного Авессалома. И был влюблен в эту женщину без памяти. И захотелось ему показать жене, что и он плоть от плоти Давидовой. Так же горяч, как ее отец и так же решителен, как их дед.
Старик опустился на подушку.
- Я знал бабку ее Мааху, в честь которой ее и назвали. Славная была. Кроткая. Каких только несчастий не пережила на своем веку – страшно подумать.
Старик говорил медленнее и слова его стали неразборчивы…
- Не след называть детей именами несчастливых, - пробормотал он, засыпая. – Не к добру это.
Слуга, стоявший прислонясь к стволу смоковницы, бережно прикрыл задремавшего покрывалом и, низко кланяясь, проводил гостя к воротам