![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Двадцать лет спустя
В первом классе у меня была подруга Лидочка. Я, конечно, тоже была отличницей, но ненастоящей. Я была всезнайка и торопыга. Мне все было интересно, но по-настоящему сделать я ничего не умела - ни вырезать и аккуратно наклеить красивую картинку, ни переписать из прописей четыре заданных предложения с правильными нажимами, ни даже вывести рядом две двойки, похожие друг на друга. А Лидочка была настоящая отличница. Тетрадки ее были обернуты калькой, косички заплетены так, что на затылке образовывали прямой угол. Бантики топорщились, тогда как мои были как будто обмакнуты в кисель. Клякса сроду не посещала ее странички и почерк был точно, как у учительницы.
Я обожала ее. Мы сидели за одной партой, и я списывала с доски быстрее, чем учительница писала, а Лидочка только то, что уже было написано и точно так же укладывая строчки, как это делала Сима Иосифовна. Мы непрерывно болтали на уроках. Причем только теперь я соображаю, что болтала, собственно, я. И даже, вероятно мешала серьезному человеку усваивать учебный материал. Кончилось тем, что нас рассадили. Сима Йосифовна пару раз предупредила, а когда я в очередной раз захихикала, просто велела Лиде взять портфель и пересесть за другую парту.
Гром грянул среди ясного неба! Я захлебнулась в слезах. Невозможно было поверить, что безупречная Лидочка больше не принадлежала мне. Я умоляла и клялась - но жребий был брошен. Слезы лились до конца уроков, по дороге домой и дома до самого вечера. Я перебирала все детали трагедии. Самой ужасной было то, что Лидочка не плакала. Она немножко нахмурилась, потом пересела, куда велели, открыла Арифметику и начала решать пример.
Дома я рассказала, что случилось и выслушала подобающие укоры и утешения. Но мысль о том, что завтра я вернусь в класс и вместо идеальной Лидочки сяду рядом с расхристанным пованивающим двоечником, приближенным ко мне для исправления его поведения и успеваемости, вызывала новый приступ рева, с которым я совершенно не могла справиться. Сказать по правде, поздно вечером, изнемогая от моих бессмысленных и неутешимых всхлипываний, мама отшлепала меня, присовокупив, что теперь по крайней мере у моих слез есть внятная причина. Это немножко помогло горю, но еще много дней там, где ребра закругляются и поднимаются к сердцу, у меня сидела злая кручина - что-то похожее одновременно на боль, страх, тоску, голод и сожаление.
Однако жизнь на этом не кончилась. В первом классе Лидочка сидела с тихой очень опрятной девочкой, и мне было больно наблюдать их мирную жизнь. Они улыбались там, где я бы громко смеялась, не разговаривали на уроках и не знали, что такое клякса в тетради. Во втором классе моя страсть к Лидочке поутихла, но мы общались вполне дружелюбно, ходили друг к другу на дни рождения и вообще были лучшими ученицами класса, что, согласитесь, объединяет. Лида была хорошенькая: нежная безупречная кожа лица, ясные глаза, спортивная фигурка. А я всю жизнь оставалась неуклюжа и ни разу не победила ни в одном спортивном состязании на уроке физкультуры. Однако в конце школы мое самомнение, как ни странно, возросло. Я уже читала Чосера и Данте (ну, если не всего, то, хотя бы "Ад"); знала, что такое ампир и могла без запинки произнести слово "Экзистенциализм". А Лидочка получала пятерки и играла на пианино, но была на мой вкус скучновата.
Мы обе закончили школу с медалью. Лидочка с золотой, а я с серебряной - четверка за сочинение. Грамотность моя тогда (как и сейчас) была не безупречна.
После школы мы не виделись много лет, и вдруг оказалось, что живем в соседних высотных домах в новом районе. Мы были рады этому соседству. Иногда наши дети играли вместе в сквере, а мы болтали на скамеечке, добром поминая любимую Симу Йосифовну.
Когда настало время записывать сына в школу, я пошла туда и принялась расспрашивать всех подряд, какая из учительниц, которые будут учить первоклассников, добрая, веселая и снисходительная. Мой мальчик ростом был меньше своих сверстников, к тому же слабеньким и очкастым. И ангины случались у него чаще, чем у любого другого ребенка. Представьте, я встретила в школе Лидочку, которая пришла записывать в первый класс свою дочь. Я рассказала ей, о чем хлопочу, и она ответила с неожиданным раздражением: "Вот всегда вы так! Стараетесь сделать себе получше!"
Со всей очевидностью стало ясно, что мы - это евреи. Я даже не думала, что Лида помнит о моем еврействе. И возразить было нечего - мы всегда старались сделать себе, своим детям и родителям, соседям и друзьям получше. Да. А надо было полагаться на случай - куда распределят, так и ладно.
И я с облегчением поняла, отчего тогда в первом классе, когда я захлебывалась горестными рыданиями, Лидочка не плакала.
Я обожала ее. Мы сидели за одной партой, и я списывала с доски быстрее, чем учительница писала, а Лидочка только то, что уже было написано и точно так же укладывая строчки, как это делала Сима Иосифовна. Мы непрерывно болтали на уроках. Причем только теперь я соображаю, что болтала, собственно, я. И даже, вероятно мешала серьезному человеку усваивать учебный материал. Кончилось тем, что нас рассадили. Сима Йосифовна пару раз предупредила, а когда я в очередной раз захихикала, просто велела Лиде взять портфель и пересесть за другую парту.
Гром грянул среди ясного неба! Я захлебнулась в слезах. Невозможно было поверить, что безупречная Лидочка больше не принадлежала мне. Я умоляла и клялась - но жребий был брошен. Слезы лились до конца уроков, по дороге домой и дома до самого вечера. Я перебирала все детали трагедии. Самой ужасной было то, что Лидочка не плакала. Она немножко нахмурилась, потом пересела, куда велели, открыла Арифметику и начала решать пример.
Дома я рассказала, что случилось и выслушала подобающие укоры и утешения. Но мысль о том, что завтра я вернусь в класс и вместо идеальной Лидочки сяду рядом с расхристанным пованивающим двоечником, приближенным ко мне для исправления его поведения и успеваемости, вызывала новый приступ рева, с которым я совершенно не могла справиться. Сказать по правде, поздно вечером, изнемогая от моих бессмысленных и неутешимых всхлипываний, мама отшлепала меня, присовокупив, что теперь по крайней мере у моих слез есть внятная причина. Это немножко помогло горю, но еще много дней там, где ребра закругляются и поднимаются к сердцу, у меня сидела злая кручина - что-то похожее одновременно на боль, страх, тоску, голод и сожаление.
Однако жизнь на этом не кончилась. В первом классе Лидочка сидела с тихой очень опрятной девочкой, и мне было больно наблюдать их мирную жизнь. Они улыбались там, где я бы громко смеялась, не разговаривали на уроках и не знали, что такое клякса в тетради. Во втором классе моя страсть к Лидочке поутихла, но мы общались вполне дружелюбно, ходили друг к другу на дни рождения и вообще были лучшими ученицами класса, что, согласитесь, объединяет. Лида была хорошенькая: нежная безупречная кожа лица, ясные глаза, спортивная фигурка. А я всю жизнь оставалась неуклюжа и ни разу не победила ни в одном спортивном состязании на уроке физкультуры. Однако в конце школы мое самомнение, как ни странно, возросло. Я уже читала Чосера и Данте (ну, если не всего, то, хотя бы "Ад"); знала, что такое ампир и могла без запинки произнести слово "Экзистенциализм". А Лидочка получала пятерки и играла на пианино, но была на мой вкус скучновата.
Мы обе закончили школу с медалью. Лидочка с золотой, а я с серебряной - четверка за сочинение. Грамотность моя тогда (как и сейчас) была не безупречна.
После школы мы не виделись много лет, и вдруг оказалось, что живем в соседних высотных домах в новом районе. Мы были рады этому соседству. Иногда наши дети играли вместе в сквере, а мы болтали на скамеечке, добром поминая любимую Симу Йосифовну.
Когда настало время записывать сына в школу, я пошла туда и принялась расспрашивать всех подряд, какая из учительниц, которые будут учить первоклассников, добрая, веселая и снисходительная. Мой мальчик ростом был меньше своих сверстников, к тому же слабеньким и очкастым. И ангины случались у него чаще, чем у любого другого ребенка. Представьте, я встретила в школе Лидочку, которая пришла записывать в первый класс свою дочь. Я рассказала ей, о чем хлопочу, и она ответила с неожиданным раздражением: "Вот всегда вы так! Стараетесь сделать себе получше!"
Со всей очевидностью стало ясно, что мы - это евреи. Я даже не думала, что Лида помнит о моем еврействе. И возразить было нечего - мы всегда старались сделать себе, своим детям и родителям, соседям и друзьям получше. Да. А надо было полагаться на случай - куда распределят, так и ладно.
И я с облегчением поняла, отчего тогда в первом классе, когда я захлебывалась горестными рыданиями, Лидочка не плакала.