![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Западная стена
История эта произошла недавно и на самом деле.
Знаете, бывают детские дружбы, которые сохраняются на всю жизнь. Осик с Лидочкой дружили с первого класса. Да что там с первого класса - раньше! Куда раньше! Они жили в соседних дворах, мамы водили их в один и тот же сквер и они возились в одной песочнице. В школе маленькую добродетельную Лидочку посадили на первую парту, где она и просидела все десять лет, а сомнительный лопоухий Осик, вечно забывавший прописи, контурные карты, галстук, дневник и даже ручку, все годы просидел сзади. Хоть евреем был именно Осик, но на музыку со скрипочкой и нотной папкой водили почему-то Лидочку. С другой стороны, хоть пятерки по физике и победы на районной олимпиаде были ее, на кружке электроники блистал Осик. Был там несомненным лидером и даже собрал для Лидочки на ее день рождения приставку цветомузыки. Между ними никогда не было ссор, и каждый всегда в подробностях знал состояние сердечных дел другого.
В девяностом году Лидочка вышла замуж за Павлика. Осик Павлика одобрял, но на свадьбу не пришел - он в это время с родителями и младшей сестрой сидел вторые сутки в аэропорту Будапешта, через который евреи Советского Союза в том году пробирались в Тель-Авив.
Вначале они писали друг другу толстые подробные письма, которые летали туда-сюда в бумажных конвертах с марками. Потом настали компьютерные времена и они разговаривали по скайпу. Лидочку пригласили в группу вторых скрипок Черкасского симфонического оркестра - это был большой успех. Они с Осиком распили по скайпу бутылку шампанского. Собственно, две бутылки.
Пару раз Осик приглашал Лидочку с мужем и сыном в Израиль. Он был совладельцем очень успешного стартапа и без труда оплачивал им билеты и гостиницы в Хайфе и Эйлате. Остальное время они жили в его квартире в Рамат-Гане. Чего у него совершенно не было, это времени. Он работал по двенадцать часов без выходных, из-за чего развелся даже с собственной женой, и почти не видел сына. Так что Лидочкиного Богданчика, перед которым он ни в чем не виноват, Осик обожал, задаривал дорогущими кроссовками, наборами лего и невероятными куклами-трансформерами. Мальчишка был обаятельным, говорливым и ласковым, и отвечал Осику искренней любовью. В последний приезд им пришлось купить еще один чемодан, чтобы увезти к себе в Черкассы все новые гаджеты и кроссовки.
Когда началась война, Осик впал в тоску, потерял сон и чуть не завалил новый проект. То, что Черкассы не бомбят, немного успокаивало. Он по несколько раз в неделю звонил Лидочке, но она отвечала не всегда. Когда отвечала, говорила, что вода и свет есть, и в филармонии даже платят зарплату. Что муж и сын в армии, и все хорошо, ничего присылать не надо. Что у них живет сестра мужа из Харькова с семьей. Племянников четверо, но старшего, Святослава, призвали вместе с Богданчиком. Так что они живут впятером. Места хватает.
В мае она позвонила и чужим голосом сказала, что Богданчик и Святослав в плену. Один из них ранен, но больше она ничего не знает. И: "Я тебя умоляю, Осик! Умоляю тебя! Съезди, положи записку в стену плача. Пусть они останутся живы! Осик! Пусть останутся живы!!"
Осик терпеть не мог Иерусалим. Казалось, там никуда нельзя проехать и нигде невозможно припарковаться. Но сестренка Маша жила там и чувствовала себя, как если бы там родилась. Он позвонил ей, и Маша, которая не верила ни в бога, ни в черта, ни даже в Илона Маска, сказала, что записку вставит меж камней Стены Плача сегодня же. И действительно, в сумерках припарковала свой старенький форд в Мамиле, перешла по мостику над Гееномской долиной к Яффским воротам и оттуда невольно ускоряя шаги через армянский и еврейский квартал, и вниз, вниз по лестницам прямо к площади у Стены. Она подошла к женской части Стены, вынула из рюкзачка бутылочку и записку. Отхлебнула водички, перечла записку еще раз. Там по-прежнему было написано "Милостивий Боже! Молю тебе, прости нам гріхи наші і зроби так, щоб Богдан і Святослав залишилися живі і повернулися з полону скоріше." Почерк у нее был ужасный, но она рассудила, что Господь разберет, и засунула записку, как могла высоко. Потом позвонила Осику и сказала: "Все в порядке, я сделала!" Домой Маша вернулась разбитая, в тоске и с мигренью. Теперь ей казалось, что за жизнь мальчиков отвечает она и еврейский бог. Который тоже был, как бы, на ее ответственности. Все лето прошло в тревоге и каких-то необъяснимых угрызениях совести.
Осик позвонил Маше среди ночи.
- Машка! - сказал он. - Ты не поверишь! Их отпустили! Обоих! Они теперь в Турции. Слушай, наверное это все нам снится... такого же не может быть... Отпустили двести пленных в обмен на какого-то Медведюка! Чтоб я так жил! Вообще не знаю, кто он такой! Не плачь, дура! Хорошую записку написала! Правильную! Мне только что Лидка звонила - я уже этого реву наслушался. Да и сам тоже...
Знаете, бывают детские дружбы, которые сохраняются на всю жизнь. Осик с Лидочкой дружили с первого класса. Да что там с первого класса - раньше! Куда раньше! Они жили в соседних дворах, мамы водили их в один и тот же сквер и они возились в одной песочнице. В школе маленькую добродетельную Лидочку посадили на первую парту, где она и просидела все десять лет, а сомнительный лопоухий Осик, вечно забывавший прописи, контурные карты, галстук, дневник и даже ручку, все годы просидел сзади. Хоть евреем был именно Осик, но на музыку со скрипочкой и нотной папкой водили почему-то Лидочку. С другой стороны, хоть пятерки по физике и победы на районной олимпиаде были ее, на кружке электроники блистал Осик. Был там несомненным лидером и даже собрал для Лидочки на ее день рождения приставку цветомузыки. Между ними никогда не было ссор, и каждый всегда в подробностях знал состояние сердечных дел другого.
В девяностом году Лидочка вышла замуж за Павлика. Осик Павлика одобрял, но на свадьбу не пришел - он в это время с родителями и младшей сестрой сидел вторые сутки в аэропорту Будапешта, через который евреи Советского Союза в том году пробирались в Тель-Авив.
Вначале они писали друг другу толстые подробные письма, которые летали туда-сюда в бумажных конвертах с марками. Потом настали компьютерные времена и они разговаривали по скайпу. Лидочку пригласили в группу вторых скрипок Черкасского симфонического оркестра - это был большой успех. Они с Осиком распили по скайпу бутылку шампанского. Собственно, две бутылки.
Пару раз Осик приглашал Лидочку с мужем и сыном в Израиль. Он был совладельцем очень успешного стартапа и без труда оплачивал им билеты и гостиницы в Хайфе и Эйлате. Остальное время они жили в его квартире в Рамат-Гане. Чего у него совершенно не было, это времени. Он работал по двенадцать часов без выходных, из-за чего развелся даже с собственной женой, и почти не видел сына. Так что Лидочкиного Богданчика, перед которым он ни в чем не виноват, Осик обожал, задаривал дорогущими кроссовками, наборами лего и невероятными куклами-трансформерами. Мальчишка был обаятельным, говорливым и ласковым, и отвечал Осику искренней любовью. В последний приезд им пришлось купить еще один чемодан, чтобы увезти к себе в Черкассы все новые гаджеты и кроссовки.
Когда началась война, Осик впал в тоску, потерял сон и чуть не завалил новый проект. То, что Черкассы не бомбят, немного успокаивало. Он по несколько раз в неделю звонил Лидочке, но она отвечала не всегда. Когда отвечала, говорила, что вода и свет есть, и в филармонии даже платят зарплату. Что муж и сын в армии, и все хорошо, ничего присылать не надо. Что у них живет сестра мужа из Харькова с семьей. Племянников четверо, но старшего, Святослава, призвали вместе с Богданчиком. Так что они живут впятером. Места хватает.
В мае она позвонила и чужим голосом сказала, что Богданчик и Святослав в плену. Один из них ранен, но больше она ничего не знает. И: "Я тебя умоляю, Осик! Умоляю тебя! Съезди, положи записку в стену плача. Пусть они останутся живы! Осик! Пусть останутся живы!!"
Осик терпеть не мог Иерусалим. Казалось, там никуда нельзя проехать и нигде невозможно припарковаться. Но сестренка Маша жила там и чувствовала себя, как если бы там родилась. Он позвонил ей, и Маша, которая не верила ни в бога, ни в черта, ни даже в Илона Маска, сказала, что записку вставит меж камней Стены Плача сегодня же. И действительно, в сумерках припарковала свой старенький форд в Мамиле, перешла по мостику над Гееномской долиной к Яффским воротам и оттуда невольно ускоряя шаги через армянский и еврейский квартал, и вниз, вниз по лестницам прямо к площади у Стены. Она подошла к женской части Стены, вынула из рюкзачка бутылочку и записку. Отхлебнула водички, перечла записку еще раз. Там по-прежнему было написано "Милостивий Боже! Молю тебе, прости нам гріхи наші і зроби так, щоб Богдан і Святослав залишилися живі і повернулися з полону скоріше." Почерк у нее был ужасный, но она рассудила, что Господь разберет, и засунула записку, как могла высоко. Потом позвонила Осику и сказала: "Все в порядке, я сделала!" Домой Маша вернулась разбитая, в тоске и с мигренью. Теперь ей казалось, что за жизнь мальчиков отвечает она и еврейский бог. Который тоже был, как бы, на ее ответственности. Все лето прошло в тревоге и каких-то необъяснимых угрызениях совести.
Осик позвонил Маше среди ночи.
- Машка! - сказал он. - Ты не поверишь! Их отпустили! Обоих! Они теперь в Турции. Слушай, наверное это все нам снится... такого же не может быть... Отпустили двести пленных в обмен на какого-то Медведюка! Чтоб я так жил! Вообще не знаю, кто он такой! Не плачь, дура! Хорошую записку написала! Правильную! Мне только что Лидка звонила - я уже этого реву наслушался. Да и сам тоже...