![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Неравенство
Лампа была девушкой грациозной, утонченной, гибкой, но устойчивой. Формы ее привлекали своей округлостью, а кроме того, у нее была светлая голова и очень приличное образование - ей доводилось заглядывать в умные книги, читать изысканные стихи и следить за решением уравнений матфизики. Это, конечно, наложило отпечаток на круг ее знакомств. Хотя компьютер, который стоял совсем рядом на том же столе, так и не стал задушевным другом. Он был слишком погружен в себя. Между нами говоря - спесив и неприветлив, будто был не проводником всей информации, которая изливалась с его экрана, а ее источником.
И Бах, и Гуно, и Архипова в одном лице - по правде говоря плоском и прямоугольном. И если уж говорить совсем откровенно, невзирая на утонченность, - то морда кирпичом.
А вот письменный прибор, набитый всякими привлекательными закладками, наклейками, визитками, карандашами и ластиками, Лампе очень нравился. Он был прост и застенчив. Охотно отражал свет Лампы по вечерам и почитал за честь даже самую краткую беседу с ней. К тому же он бывал и полезен: человек, повелитель вещей, был немолод и рассеян. Поэтому частенько записывал свои встречи ручкой на клочках бумаги. А ручки были верными вассалами письменного прибора. Так что, когда ожидались часы вольности, Лампа узнавала заранее и среди первых.
Однако самая искренняя и возвышенная дружба связывала ее с настенными часами.
Во-первых, часы были Хранителями времени. То-есть по долгу службы соприкасались с бесконечностью. Это возвышало их над остальными предметами, утомляющими своим прагматизмом: угрюмым черным принтером на тумбочке, маленькой люстрой под потолком, книжным шкафом, креслом и даже репродукцией Писарро на стене.
А во-вторых, они попросту нравились отчетливыми цифрами, неутомимой золотой секундной стрелочкой и благородными размеренными движениями тяжелого несуетливого маятника за хрустальным стеклом дверцы.
Но истинную страсть Лампа познала внезапно. Новый телефон человека остался на всю ночь на письменном столе в кабинете. И до утра они с Лампой говорили обо всем. Он был прекрасен собой, чуток и отзывчив. Знал досконально науку, философию, литературу и музыку, имел связи во всех кругах, помнил тысячи занимательных историй, был любознателен и владел множеством способов самовыражения. Когда беседа была спокойной и теплой, они с Лампой оба светились мягким свечением. А когда он рассказывал о струнах и ландшафтах, то вспыхивал ярким светом и переливчатые звоночки, которых он не мог удержать, помогали Лампе, никогда в жизни не сходившей со своего места, представить сложность и безбрежность вселенной и одухотворяющего ее начала. Смартфон был идеалистом.
Утром человек зашел в кабинет, небрежно сунул телефон в карман и ушел из дому, по обыкновению не простившись ни с кем…
Черное отчаянье овладело Лампой. Она поняла, что телефон, даже если еще когда-нибудь и окажется рядом, больше не заговорит с ней. Что знала она, неведомое ему? Чем могла развлечь? Заинтересовать? Прельстить? В его переменчивом, бурном, подвижном мире она - просто неразличимый камешек на морском берегу.
Свет Лампы померк. Ничто больше не зажигало.
Телефон теперь ездит на автомобилях, летает на самолетах, общается с целым миром и даже во сне поблескивает сполохами важных событий, а она перешептывается с бликами на подставке для карандашей и монотонным тиканьем стенных часов.
Когда человек вернулся через неделю, ему только и оставалось, что выбросить испорченную настольную лампу в мусор. Еще и призадумался, в какой контейнер бросать – к пластмассе или (из чего там она сделана?) в большой зеленый ящик с картофельными очистками и всякой дрянью.
И Бах, и Гуно, и Архипова в одном лице - по правде говоря плоском и прямоугольном. И если уж говорить совсем откровенно, невзирая на утонченность, - то морда кирпичом.
А вот письменный прибор, набитый всякими привлекательными закладками, наклейками, визитками, карандашами и ластиками, Лампе очень нравился. Он был прост и застенчив. Охотно отражал свет Лампы по вечерам и почитал за честь даже самую краткую беседу с ней. К тому же он бывал и полезен: человек, повелитель вещей, был немолод и рассеян. Поэтому частенько записывал свои встречи ручкой на клочках бумаги. А ручки были верными вассалами письменного прибора. Так что, когда ожидались часы вольности, Лампа узнавала заранее и среди первых.
Однако самая искренняя и возвышенная дружба связывала ее с настенными часами.
Во-первых, часы были Хранителями времени. То-есть по долгу службы соприкасались с бесконечностью. Это возвышало их над остальными предметами, утомляющими своим прагматизмом: угрюмым черным принтером на тумбочке, маленькой люстрой под потолком, книжным шкафом, креслом и даже репродукцией Писарро на стене.
А во-вторых, они попросту нравились отчетливыми цифрами, неутомимой золотой секундной стрелочкой и благородными размеренными движениями тяжелого несуетливого маятника за хрустальным стеклом дверцы.
Но истинную страсть Лампа познала внезапно. Новый телефон человека остался на всю ночь на письменном столе в кабинете. И до утра они с Лампой говорили обо всем. Он был прекрасен собой, чуток и отзывчив. Знал досконально науку, философию, литературу и музыку, имел связи во всех кругах, помнил тысячи занимательных историй, был любознателен и владел множеством способов самовыражения. Когда беседа была спокойной и теплой, они с Лампой оба светились мягким свечением. А когда он рассказывал о струнах и ландшафтах, то вспыхивал ярким светом и переливчатые звоночки, которых он не мог удержать, помогали Лампе, никогда в жизни не сходившей со своего места, представить сложность и безбрежность вселенной и одухотворяющего ее начала. Смартфон был идеалистом.
Утром человек зашел в кабинет, небрежно сунул телефон в карман и ушел из дому, по обыкновению не простившись ни с кем…
Черное отчаянье овладело Лампой. Она поняла, что телефон, даже если еще когда-нибудь и окажется рядом, больше не заговорит с ней. Что знала она, неведомое ему? Чем могла развлечь? Заинтересовать? Прельстить? В его переменчивом, бурном, подвижном мире она - просто неразличимый камешек на морском берегу.
Свет Лампы померк. Ничто больше не зажигало.
Телефон теперь ездит на автомобилях, летает на самолетах, общается с целым миром и даже во сне поблескивает сполохами важных событий, а она перешептывается с бликами на подставке для карандашей и монотонным тиканьем стенных часов.
Когда человек вернулся через неделю, ему только и оставалось, что выбросить испорченную настольную лампу в мусор. Еще и призадумался, в какой контейнер бросать – к пластмассе или (из чего там она сделана?) в большой зеленый ящик с картофельными очистками и всякой дрянью.