otikubo | Соавторы Толстого

На Земле сейчас живет сто пятьдесят миллионов русскоговорящих - тех, у кого русский язык родной. Если вычесть из этого количества детей, слабоумных, аутистов, слепо-глухонемых от рождения, тяжелых дислектов и преподавателей литературы, то останется по меньшей мере сто миллионов человек, каждый из которых хотя бы один раз в жизни читал "Войну и Мир". Некоторые прямо сейчас читают где-нибудь в Мэриленде в постели перед сном, как княжна Марья Болконская пытается понять признаки подобия треугольников, которым ее безжалостно учит старый князь.

Повторюсь: каждый из нас эту книгу читал. Девочки по первому разу, как я, перелистывали страницы, где описывались передвижения войск и размышления о стратегии и искали, когда сюжет вернется к Наташе, Пьеру и Андрею. Мальчики возвращались к страхам и восторгам Николеньки, к пожару Москвы, пленению Пьера, и особенно к тому, как в санитарной палатке на глазах у князя Андрея, блестящему его сопернику Курагину, с которым он ищет дуэли, отрезают раздробленную ногу.

Потом большинство из нас еще разок или два перечитывали роман.

Внимание, вопрос!
Чем кончается "Война и мир"?
Я на этот вопрос ответила: "Как же, Наташа выходит замуж за Пьера, рожает детей, толстеет и становится обыкновенной и, насколько помню, неопрятной женщиной; мать ее графиня Ростова опускается в старости и перестает интересоваться близкими, вся уходит в простые инстинкты: поесть, выпить чаю, посердиться. Княжна Марья выходит за Николеньку Ростова и остается такой же немыслимо кроткой, какой была на всем протяжении романа. И все"

Только что сняла с полки зеленый томик и оказалось, что я ошибюсь. Есть еще 48 страниц, которые начинаются словами: "Предмет истории есть жизнь народов и человечества". Толстой восемь раз переписывал великий роман и все же не решился предоставить читателю самому судить о законах истории и человеческом выборе. Читатель, прочитавший переворачивающие душу, не стареющие и, отчасти, сделавшие нас тем, кем мы стали, тысячи страниц, должен на закуску ознакомиться с текстом, писанным, кажется, рукою старого университетского зануды. Не знаю, многие ли из ста миллионов помнят эту вторую часть эпилога. На вскидку, человек сорок. Это не портит романа и не причиняет досады, потому что прочно и навеки забыто.
Так, по крайней мере, мне представляется...