![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Теория относительности
Мне было пять, когда я научилась читать. Всего десять лет прошло после Большой войны, которая и теперь считается важнейшим событием Российской истории. А тогда ни о чем другом и не писали. В семь-восемь лет я читала о партизанах, героях танкистах, подпольщиках, схваченных гестапо, летчиках, идущих на таран, военнопленных, которые даже под страхом казни после первой не закусывают, матросовых, бросающихся на вражеский ДЗОТ и молодогвардейцах. Мучения ужасали меня, и я думала, что не выдержала бы даже самого первого, самого легкого из них.
А вот смерть представлялась прекрасным желанным выходом. По некоторым косвенным признакам, герои не хотели умирать. И это было странно. Мгновенная смерть казалась мне тогда (и сейчас кажется) – лучшим, что может случиться в жизни – ведь умирать все равно придется, и неизвестно как…
Я это к чему пишу? Просто хочу еще раз показать, насколько мне (и вам) не дано понять другого человека.
Я много лет работала с пациентами. Проводила с каждым час-полтора, да и потом встречала их в течение месяца. А с некоторыми подружилась и вижусь до сих пор. Среди этих людей встречались удивительно совершенные божьи творения. Их души были сотканы из самоотверженности, доброты и твердости. В другой ситуации их бы канонизировали, как святых, и на их могилах бесплодные женщины молились бы о младенце.
Видела и других – спесивых скандалисток, которым ничего невозможно объяснить, бесстыжих эгоистов, мелочных врунишек и манипуляторов. Один хасид в черной шляпе и пейсах привел четырехлетнего ребенка на симуляцию. Если отвлечься от деталей, мальчика нужно было раздеть, уложить в отдельной комнате на специальное ложе, уговорить лежать неподвижно и сделать с десяток рентгеновских снимков. После чего отметить на теле маркером несколько крестиков. Взрослых просто предупреждали, что они должны лежать не шевелясь. А к малышам внутрь заходили родители, одетые в специальные просвинцованные фартуки. Они успокаивали, заговаривали зубы, обещали подарки, рассказывали сказки, иногда пели любимые песенки и добивались, чтобы ребенок не сдвинулся на протяжении двадцати – тридцати минут. В противном случае, приходилось давать наркоз. Это и не слишком полезно, и организационно очень сложно, потому что анестезиологов мало, а отделений, которые в них нуждаются, много.
Ну, вот. Пришел хасид с ребенком. Обычно они очень чадолюбивы, но этот отказался заходить во внутреннюю комнату. Сказал, что будет вредно его здоровью. Разумеется, я надела фартук и пошла успокаивать малыша. Кстати говоря, никакого героизма в этом нет. Доза микроскопическая. Каждый из нас это делал в разных обстоятельствах. То мама беременная, то бабка сильно бестолковая. В общем, случалось,… но в этот раз я не удержалась, чтобы не сказать здоровому тридцатилетнему отцу: «что же это – твоему здоровью вредно, а моему полезно?» Не тут-то было! Поднаторевший в талмудической схоластике он быстро ответил: «У тебя есть защита» – и показал на маленький датчик, прикрепленный к вороту халата. Мы раз в месяц отсылаем эти датчики в лабораторию, и они считывают, какую дозу облучения каждый получил за время работы. Я только усмехнулась.
А теперь, через двадцать лет, смотрю на это иначе. Мне невозможно представить, каким животным, непреодолимым страхом он боится этой радиации. Мне – ничего не стоит туда зайти, даже приятно почувствовать себя великодушной и профессиональной. А он рискует здоровьем и самой жизнью. Ему для этого надо совершить подвиг – как мне броситься в горящий дом, чтобы спасти кого-то.
Я знаю теперь, что ДРУГОЙ это не я. То, что для меня терпимая боль, для него, может быть, непереносимое страдание. Я и представить себе не могу, как чувствует себя клаустрофоб, которого вынуждают сидеть взаперти или носить маску. Сварливость, спесь, манипуляции – все это противно мне. Я не собираюсь дружить с этими людьми – к чему бы? Но что толку обвинять? Они так устроены. Мир нападает на них - они только защищаются. Хорошо мне, на которую никто не нападает. Я знаю человека, который не замечает, как проходит время. Можно сердиться, что он всегда опаздывает, но лучше просто принять во внимание. Это не назло мне…
Есть множество вещей, которые доступны всем вокруг, а я не могу этого: прочесть скучный роман, нарисовать кошку, организовать пикник, высидеть до конца совещания, послушать сонату, испечь хлеб, поиграть с детьми, выучить грузинский язык, да мало ли что еще.
Простите мне мои несовершенства. А я прощу ваши.
А вот смерть представлялась прекрасным желанным выходом. По некоторым косвенным признакам, герои не хотели умирать. И это было странно. Мгновенная смерть казалась мне тогда (и сейчас кажется) – лучшим, что может случиться в жизни – ведь умирать все равно придется, и неизвестно как…
Я это к чему пишу? Просто хочу еще раз показать, насколько мне (и вам) не дано понять другого человека.
Я много лет работала с пациентами. Проводила с каждым час-полтора, да и потом встречала их в течение месяца. А с некоторыми подружилась и вижусь до сих пор. Среди этих людей встречались удивительно совершенные божьи творения. Их души были сотканы из самоотверженности, доброты и твердости. В другой ситуации их бы канонизировали, как святых, и на их могилах бесплодные женщины молились бы о младенце.
Видела и других – спесивых скандалисток, которым ничего невозможно объяснить, бесстыжих эгоистов, мелочных врунишек и манипуляторов. Один хасид в черной шляпе и пейсах привел четырехлетнего ребенка на симуляцию. Если отвлечься от деталей, мальчика нужно было раздеть, уложить в отдельной комнате на специальное ложе, уговорить лежать неподвижно и сделать с десяток рентгеновских снимков. После чего отметить на теле маркером несколько крестиков. Взрослых просто предупреждали, что они должны лежать не шевелясь. А к малышам внутрь заходили родители, одетые в специальные просвинцованные фартуки. Они успокаивали, заговаривали зубы, обещали подарки, рассказывали сказки, иногда пели любимые песенки и добивались, чтобы ребенок не сдвинулся на протяжении двадцати – тридцати минут. В противном случае, приходилось давать наркоз. Это и не слишком полезно, и организационно очень сложно, потому что анестезиологов мало, а отделений, которые в них нуждаются, много.
Ну, вот. Пришел хасид с ребенком. Обычно они очень чадолюбивы, но этот отказался заходить во внутреннюю комнату. Сказал, что будет вредно его здоровью. Разумеется, я надела фартук и пошла успокаивать малыша. Кстати говоря, никакого героизма в этом нет. Доза микроскопическая. Каждый из нас это делал в разных обстоятельствах. То мама беременная, то бабка сильно бестолковая. В общем, случалось,… но в этот раз я не удержалась, чтобы не сказать здоровому тридцатилетнему отцу: «что же это – твоему здоровью вредно, а моему полезно?» Не тут-то было! Поднаторевший в талмудической схоластике он быстро ответил: «У тебя есть защита» – и показал на маленький датчик, прикрепленный к вороту халата. Мы раз в месяц отсылаем эти датчики в лабораторию, и они считывают, какую дозу облучения каждый получил за время работы. Я только усмехнулась.
А теперь, через двадцать лет, смотрю на это иначе. Мне невозможно представить, каким животным, непреодолимым страхом он боится этой радиации. Мне – ничего не стоит туда зайти, даже приятно почувствовать себя великодушной и профессиональной. А он рискует здоровьем и самой жизнью. Ему для этого надо совершить подвиг – как мне броситься в горящий дом, чтобы спасти кого-то.
Я знаю теперь, что ДРУГОЙ это не я. То, что для меня терпимая боль, для него, может быть, непереносимое страдание. Я и представить себе не могу, как чувствует себя клаустрофоб, которого вынуждают сидеть взаперти или носить маску. Сварливость, спесь, манипуляции – все это противно мне. Я не собираюсь дружить с этими людьми – к чему бы? Но что толку обвинять? Они так устроены. Мир нападает на них - они только защищаются. Хорошо мне, на которую никто не нападает. Я знаю человека, который не замечает, как проходит время. Можно сердиться, что он всегда опаздывает, но лучше просто принять во внимание. Это не назло мне…
Есть множество вещей, которые доступны всем вокруг, а я не могу этого: прочесть скучный роман, нарисовать кошку, организовать пикник, высидеть до конца совещания, послушать сонату, испечь хлеб, поиграть с детьми, выучить грузинский язык, да мало ли что еще.
Простите мне мои несовершенства. А я прощу ваши.