![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Пост(модерн)
Есть речи - значенье темно иль ничтожно
Но им без волненья внимать невозможно
Можно написать рассказ (или роман - кто что любит), в котором положительный герой, отбросив со лба упрямую прядь, скажет собеседнику : "Жить надо по совести! Не подличать! Не брать чужого! Ах, да... еще помогать слабым".
Когда-то, во времена Фонвизина - это была истинная цель литературы - научить добродетели. Автор знал, что хорошо, и что плохо, а остальные терялись в догадках. Читатель с восторгом упражнялся, отличая правильные максимы от ложных. А чтобы он случайно не запутался, положительному герою с намеком давали имя "Правдин". А отрицательному - Скотинин или Вральман. И когда в финале пьесы Стародум указывая на рыдающую старуху, говорил удовлетворенно: "Вот злонравия достойные плоды!", зрителя не мучал когнитивный диссонанс. Добро и зло выступали в дигитальной форме. Главным нравственным принципом был "принцип исключенного третьего".
Прошло пятьдесят лет, и был написан Годунов. Сочувствие и сострадание грамотных вызвал человек, совершивший злодеяние. Хорошее и дурное в русской литературе под колокольный звон расщепились в тонкие структуры. Достоевский довел этот звон расщепления до такой высоты тона, что он, пожалуй, ушел в область ультразвука, так что не всякое ухо его и различает. Еще сто пятьдесят лет эти структуры тревожили и волновали читателей, пока не явился Пелевин. Я, разумеется, говорю не о человеке с такой фамилией - его, может быть и вообще не существует. (Во всяком случае его уже много лет никто не видел). А о культурном ветре, который принес нам ощущение, что "добро" и "зло" - пустые множества. Что правильной реакцией искусства на все, что происходит в жизни может быть только усмешка. Все остальное - плод неразвитого ума и вкуса. Передовые создатели и потребители искусства унесены этим ветром в неведомые нам края. А мы - аутсайдеры - остались. Нам все еще импонирует, что Татьяна не изменила мужу, а Лёвин не соблазнил Китти. Мы по сю пору сочувствуем Герасиму и, особенно, Муму, безоговорочно осуждаем Клавдия, жалеем бедняжку Офелию с ее слабым рассудком и рады, что у Петруши Гринева всё сложилось так удачно.
Но писать, как прежде уже нельзя. Дух релятивизма не выветривается. Писать, чтобы поучать - невозможно; чтобы развлекать - стыдно; чтобы утешать - пошло.
Осталось еще одно: писать, чтобы напомнить. Чтобы выманить из памяти забытые чувства и обстоятельства, разбудить важное уснувшее воспоминание, послужить катализатором, который позволит читателю самому сыграть забытую мелодию для флейты. Иногда мне это удается. Что вам сказать? Писать хочется... Это оправдание не хуже других
Но им без волненья внимать невозможно
Можно написать рассказ (или роман - кто что любит), в котором положительный герой, отбросив со лба упрямую прядь, скажет собеседнику : "Жить надо по совести! Не подличать! Не брать чужого! Ах, да... еще помогать слабым".
Когда-то, во времена Фонвизина - это была истинная цель литературы - научить добродетели. Автор знал, что хорошо, и что плохо, а остальные терялись в догадках. Читатель с восторгом упражнялся, отличая правильные максимы от ложных. А чтобы он случайно не запутался, положительному герою с намеком давали имя "Правдин". А отрицательному - Скотинин или Вральман. И когда в финале пьесы Стародум указывая на рыдающую старуху, говорил удовлетворенно: "Вот злонравия достойные плоды!", зрителя не мучал когнитивный диссонанс. Добро и зло выступали в дигитальной форме. Главным нравственным принципом был "принцип исключенного третьего".
Прошло пятьдесят лет, и был написан Годунов. Сочувствие и сострадание грамотных вызвал человек, совершивший злодеяние. Хорошее и дурное в русской литературе под колокольный звон расщепились в тонкие структуры. Достоевский довел этот звон расщепления до такой высоты тона, что он, пожалуй, ушел в область ультразвука, так что не всякое ухо его и различает. Еще сто пятьдесят лет эти структуры тревожили и волновали читателей, пока не явился Пелевин. Я, разумеется, говорю не о человеке с такой фамилией - его, может быть и вообще не существует. (Во всяком случае его уже много лет никто не видел). А о культурном ветре, который принес нам ощущение, что "добро" и "зло" - пустые множества. Что правильной реакцией искусства на все, что происходит в жизни может быть только усмешка. Все остальное - плод неразвитого ума и вкуса. Передовые создатели и потребители искусства унесены этим ветром в неведомые нам края. А мы - аутсайдеры - остались. Нам все еще импонирует, что Татьяна не изменила мужу, а Лёвин не соблазнил Китти. Мы по сю пору сочувствуем Герасиму и, особенно, Муму, безоговорочно осуждаем Клавдия, жалеем бедняжку Офелию с ее слабым рассудком и рады, что у Петруши Гринева всё сложилось так удачно.
Но писать, как прежде уже нельзя. Дух релятивизма не выветривается. Писать, чтобы поучать - невозможно; чтобы развлекать - стыдно; чтобы утешать - пошло.
Осталось еще одно: писать, чтобы напомнить. Чтобы выманить из памяти забытые чувства и обстоятельства, разбудить важное уснувшее воспоминание, послужить катализатором, который позволит читателю самому сыграть забытую мелодию для флейты. Иногда мне это удается. Что вам сказать? Писать хочется... Это оправдание не хуже других