О милосердии

Когда-то во Флоренции, блуждая в отуманенном восторгом сознании между Баптистерием и Собором Санта-Мария-дель-Фьоре, я вышла на проезжую часть и меня оттуда согнала раздраженно бибикнувшая мне машина с красным крестом и надписью "Misericordia". Это обстоятельство привело к тому, что моя заторможенность перешла в ступор. Я твердо знала, что означает это слово: стилет, которым милосердно добивался упавший с коня тяжелораненый рыцарь.
Не надо сдирать доспехи - достаточно просунуть узенькое трехгранное лезвие  между сочленениями панциря в горло и рыцарь избавлялся от долгих страданий и мучительной агонии. Кинжал так и назывался "Милосердие". Лева втащил меня на тротуар и хладнокровно пояснил, что в наше время милосердие принимает иные формы. Так что ничего удивительного, что  оно упоминается на машине Скорой Помощи. Вовсе не обязательно добивать раненого.
С той же позиции сердобольности можно его вылечить.

Прошло двадцать лет а я все еще размышляю о трудно формулируемом понятии милосердия. Сейчас напишу что-то ужасное. Нервные могут закрыть глаза или сразу перейти на абзац ниже.
У меня был пациент с огромной опухолью в животе. Когда он прибыл для облучения, ему исполнилось восемь дней. Без медицинской помощи он бы умер за неделю. Но гуманная и милосердная система здравоохранения не могла допустить такого. Поэтому ему дали все возможные виды лечения, и он умер только через полтора месяца. К щеночку было бы приложимо совсем другое, намного более гуманное милосердие, но жизнь человеческая святыня, поэтому проклятия да падут на голову того, кто ее не защищает и не продлевает.

Теперь та история, ради которой затеяно  предисловие. Умер замечательный человек. Блестяще литературно одаренный уникальный переводчик, открывший нам Лема и Меира Шалева. Умница, полный обаяния и доброжелательности. К чему экивоки? Скончался Рафаил Нудельман. Жена его, деятельно с немалыми усилиями все подготовив, ушла вслед за ним. Стоит упомянуть, что им было по восемьдесят шесть лет.
Через тридцать дней после похорон по обычаю у его могилы собрался русский культурный бомонд. Человек двадцать пять литературных генералов и полковников. И я, почти случайно, в чине младшего ефрейтора. Нудельмана любили все. И все говорили о нем хорошо и печально. А жену его, написавшую вместе с ним каждую строчку их изумительных переводов, не помянули вовсе. Будто она не жила рядом, не любила его больше всех на свете, не работала вместе с ним день за днем 40 лет, не была любима им и не умерла через неделю после него не умея, и не желая жить, когда его нет возле. И только одна кавалерствующая  дама, в знак печали накинувшая на голову эффектную мантилью, не скрывающую, впрочем, ее экстравагантного костюма, ответила на мой вопрос в полную силу своего контральто: "Она? Фу, какой грех! Какое бесстыдство! Лучше бы осталась и помогла выпустить посмертный сборник"
И опять, как тогда, во Флоренции, я, потрясенная этим абсолютным бездушием, впала в безмолвную неподвижность. И припомнила, как выглядит тонкий и надежный трехгранный кинжал с нежным именем "мизерикордия".